This website is dedicated to the Paneuropean Union, the ideals of the panеuropean movement and to the legacy of Richard von Coudenhove-Kalergi / Страницы, посвященные Панъевропейскому союзу, идеям панъевропейского движения и наследию Рихарда Куденхове-Калерги
Воспоминания

Замок Роншперг


Мое детство в Роншперге было счастливым и беспечным, как прекрасный сон. Стена, опоясывающая парк, отделяла нас от шумного мира. Замок был отдельным миром, оазисом спокойствия.
У наших соседей из близлежащих замков не было детей нашего возраста, а с молодежью Роншперга мы не встречались. Таким образом в течение многих лет мой брат Ганс был моим единственным другом. Хотя он был на четырнадцать месяцев старше, мы росли как близнецы. У нас была общая комната, игры, учителя, интересы и тайны. Поскольку мы оба приехали из Японии, мы чувствовали более тесную связь между собой, чем с остальными детьми, которые родились уже в Роншперге; и мать по этой причине любила нас гораздо сильнее - что было даже несправедливо по отношению к остальным детям, которых она объединяла под один названием "die Bömer" – чехи.
Границу нашего мира создавали стены замкового парка, который был нашей единственной площадкой для игр. В плохую погоду мы играли в детских комнатах, галереях замка и на огромном чердаке с целым лесом балок.
Посреди замка был небольшой дворик с маленьким каменным фонтаном. Направо – вход в кухню и в подвал, налево – замковая часовня. Здесь каждую субботу служил мессу городской священник. Ганс и я прислуживали. На втором этаже находился замковый театр с кулисами, световыми эффектами, костюмами. Мы любили это помещение и устраивали там импровизированные представления, поэтом и режиссером был, разумеется, Ганс. Из театра широкая лестница, украшенная отцовскими охотничьими трофеями, вела в столовую, где висели портреты наших предков, и затем – в святая святых замка, большую библиотеку, которая также служила отцу кабинетом.
В центре этого большого и светлого зала стоял длинный письменный стол, заполненный бумагами и рукописями. В центре его возвышался большой черно-золотой японский Будда. Стены были покрыты десятками тысяч томов, которые собрал сам отец. Эти книги не могли похвастаться красивыми переплетами, поскольку отец не был библиофилом, но каждая из них была как-то связана с ним лично или местом его службы.
На темных деревянных колоннах вокруг зала были расставлены бюсты великих мыслителей в натуральную величину: Сократа и Платона, Марка Аврелия и Аристотеля, Канта и Шопенгауэра. Среди этих философов находились Христос и Моисей Микеланджело. Небольшие бюсты стояли и на столах: Гете и Шиллер, Гомер, Аполлон и Наполеон. Над входом висело драгоценное красочное изображение Заратустры, а оконные ниши украшали каллиграфические тексты из Корана.
Я тихонько сидел в уголке и наблюдал, как отец пишет, читает или диктует. Когда у него было время, я задавал ему свои детские вопросы, на которые он всегда терпеливо отвечал.
Рядом с письменным столом стоял огромный глобус. Мне нравилось вращать его и мечтать о дальних странах. Когда мой взгляд падал на Японские острова, я вспоминал о наших дедушке и бабушке, Кихачи и Йонне. Я видел, как они сидят в саду перед своим маленьким домом, погрузившись в воспоминания о своей далекой дочери и ее детях. Большим зеленым пятном, отделявшим Японию от Европы, была Россия, родина моей второй бабушки, которой в течение сорока шести лет управлял ее двоюродный дед Нессельроде. Австрия, Чехия и Венгрия были мне, разумеется, хорошо известны, как и Германия, лесную границу с которой мы часто пересекали во время прогулок. Из Голландии вел свое происхождение род Куденхове. Бельгия была их страной в течение ста лет. В Париже встретились наши дедушка с бабушкой, а в Версале жил мой предок, который носил наполовину французское имя Куденхове де ла Фреттюр (Coudenhove de la Fretture), паж несчастной королевы Марии Антуанетты. Испания напоминала мне о Жакезе де Куденхове (Jacquese de Coudenhove), который прискакал из Рима на коне, чтобы сообщить императору Карлу V страшное известие о захвате и разграблении Рима его мятежными ландскнехтами. Над Средиземным морем я вспоминал о Калерги с Крита и из Венеции, а Константинополь был городом, за который в четвертом крестовом походе сражался Герольф Куденхове. Англия напоминала о нашем английском прадеде Калерги, трусливом миллионере, а в Норвегии я искал город Берген, родину его матери. Южнее экватора, в Африке, я видел своего дядю Ганса, как он сидит среди своих негров с ручной обезьянкой на коленях. А на противоположной стороне Атлантического океана отец показал мне место, где он подстрелил двух ягуаров, черепа которых теперь украшают стену над камином в библиотеке.
И земной шар казался мне маленьким и тесно переплетенным с нашей разветвленной семьей. А когда я смотрел на глобус звездного неба, стоявший на другом конце письменного стола, Земля казалась мне утлой лодкой, уносящей меня и мою семью по звездному морю из темного, неизвестного прошлого в темное, неизвестное будущее.
Зимними ночами, когда мы, закутанные в лисьи меха, скользили по заснеженной долине и холмам, я смотрел в хрустально чистое небо на звезды и размышлял о ничтожности человека и жизни. Неожиданно ко мне пришло понимание, которое решающим образом повлияло на мое детское сознание: все возможно - нет ничего предопределенного заранее.
Наша жизнь четко регулировалась еженедельным графиком. Учебе было отведено свое точное время, равно как и игре. В течение двух часов в день в любую погоду мы гуляли. Часто с нами ходил отец и рассказывал нам о жизни и знании, о других странах, обычаях и временах. От нас требовалось соблюдение порядка и точность. Но дамоклов меч – розги – висел только над тремя правонарушениями - ложью, воровством и жесткостью по отношению к животным.
За стенами Роншпергского замка, этого оазиса космополитизма, лежали немецкие земли Чехии, мячик для пинг-понга в национальных распрях чехов и немцев. Роншперг находился между двумя границами: на западе, в десяти километрах от замка, проходила австрийская граница, отделявшая Австрию от Германии, а на юге, всего в пяти километрах, находилась языковая граница, отделявшая немецкий мир от славянского.
На границе с Баварией стоял наш охотничий замок «Двор Дианы», излюбленное место наших пикников и прогулок. Оттуда открывался широкий вид на Баварский лес, который является ничем иным как продолжением чешской Шумавы на противоположной стороне границы. По обеим ее сторонам жили одни и те же люди, говорящие на одном и том же диалекте. Нам казалось нелепым, что на этой неестественной границе нас каждый раз останавливали таможенники и спрашивали, нет ли у нас чего-нибудь, что должно быть декларировано. Нам, детям, это казалось отвратительным.
На территорию, где говорили по-чешски, мы попадали редко. Роншперг был городком с двумя тысячами немецко-говорящих жителей. Правда, здесь жила горстка чехов, но все они говорили по-немецки, конечно, с чешским акцентом. Они не подвергались преследованием, никто их не трогал, равно как и еврейское меньшинство. Большинство обитателей Роншперга интересовалась национальными вопросами также мало, как и антисемитскими или античешскими. Многие немцы были женаты на чешках и наоборот. Они относились к одному типажу и внешне ничем не отличались друг от друга. Их разделял только язык. Уже ребенком я обращал внимание на то, что два лидера античешского движения носили «древнегерманские» фамилии Дворжачек и Мрквичка, между тем как оба чеха, жившие в замке, наш управляющий и мамина учительница рисования, звались Боденштайн и Эммингерова. И без отцовских комментариев к расовым вопросам мы быстро поняли, что так называемая наследственная вражда основана только на незнании, предрассудках и обмане.





Мой европейский отец


После своего возвращения в Европу отец собирался принять пост посла в Сиаме, который, несмотря на его относительную молодость, был ему предложен правительством. Но в Роншперге он нашел такой хозяйственный развал, что, наконец, принял решение отказаться от дипломатической карьеры, чтобы лично управлять своими чешскими и венгерскими поместьями.
Для человека, живущего в сегодняшнюю демократическую эпоху, почти невозможно представить жизнь такого чешского помещика времен Франца Иосифа. На праздник Тела Господня он шагал непосредственно за святыми дарами, впереди всех государственных чиновников и местной знати. Если в одном из шести приходов нашего поместья появлялось вакантное место, именно мой отец в качестве патрона выбирал из трех кандидатов нового священника. Владелец имения жил, как король эпохи Гомера, лишь с той разницей, что не нес бремя его политической ответственности и забот. Богатый, независимый и уважаемый, он был благодетелем целого края.
Часто отец водил нас в конюшню, чтобы мы выносили оттуда ловушки с пойманными мышами в сад и там выпускали мышей на волю. Он запрещал своим егерям ставить капканы после того как однажды увидел, что лисица отгрызла себе лапу, чтобы вырваться, и замковый парк стал убежищем для всех обитавших там зверей. Помимо лошадей и своры легавых, у нас в Роншперге был целый зверинец с молодыми лисами и куницами, белками, ежами и сонями, попугаями, воронами, сороками, соколами, совами и прочей живностью.
Мой отец вставал раньше всех в замке и неустанно работал. Однако каждый вечер становился праздником. Отец надевал фрак, мать – вечернее платье, и все дети, гости и слуги также обязаны были переодеваться. Мой отец придавал такому этикету большое значение и утверждал, что иначе мы деградируем. Вечера были всегда веселые и радостные, а после еды обычно музицировали. Мой отец был очень музыкален и любил петь своим красивым баритоном.

 


Рихард Н. Куденхове-Калерги. Отрывки из воспоминаний


Из Азии в Европу

Однажды весенним днем 1896 г. на дороге, ведущей из древнего гуситского города Taus-Домажлице на север, в немецко-чешский городок Роншперг (Побежовице), показался необычный караван.
После почти двухчасового путешествия три тяжело нагруженные подводы подъехали к Роншперксгому замку, построенному на небольшом холме и поэтому возвышающемуся над западной оконечностью Чешской равнины.
Архитектор не строил этот замок в определенном стиле или по определенному плану. Это сооружение постепенно росло в течение нескольких веков, от одного крыла к другому, в ширину, вбирая все больше пространства. Сейчас замок выглядит органично, как старое дерево. Его поросшие плющом стены трехметровой толщины выдержали не одну осаду. Высокая темно-красная крыша потемнела от дыма, выходящего из высокой трубы.
Как цыплята курицу, обступили маленькие домики большой замок: хозяйственные постройки, помещения для прислуги, конюшни и парники. Построенный в восемнадцатом веке дом для гостей соединен с замком верхней галереей.
Роншперг – центр обширных владений, протянувшихся на запад через холмы Шумавы до самой баварской границы. Большую часть этих просторов покрывают еловые и сосновые леса. В долине расположены три фермы, с полями и пастбищами, на пастбищах и в стойлах – крупный рогатый скот и стада овец. В предгорьях возвышается еще один замок – Пивонь, с господским пивоваренным заводом и фермой по разведению форели.
Замок Роншперг окружен прекрасным парком, где с деревьями соседствует площадка для игр, цветники и фонтаны; высокая стена отделяет этот маленький мир от окружающего его большого. Сад прекрасен, уже в мае везде благоухают тысячи цветов, множество чудесных акаций, нарциссов, тюльпанов, роз.
Сегодня этот маленький мир пришел в движение – ожидается прибытие обоих сыновей хозяев замка, приехавших в Роншперг с другого конца света.
На узких городских улочках толпятся горожане и крестьяне, которые хотят посмотреть на караван. Карета, за которой следует экипаж со слугами и тяжелогруженая подвода с багажом, – о таком зрелище в Роншперге никто и мечтать не мог. Рядом с кучером в синей ливрее с красно-желтым жилетом восседает азиат в экзотическом наряде кавказских горных охотников. С его широкого патронташа свисает восточная сабля. Голова с колючими усами, могучим орлиным носом, блестящими темными глазами и красивым лбом увенчана феской с черной кисточкой.
В самом экипаже сидят две улыбающиеся японки, разглядывающие ошарашенных жителей Роншперга с ничуть не меньшим удивлением, чем те их. Каждая из этих юных азиаток, облаченных в яркие национальные одежды с шелковыми поясами, держит на руках по ребенку в японском костюмчике. Старший ребенок, с черными как уголь волосами и глазами, – краснолицый и живой, а его брат, который на год младше, светлокожий, бледный и тихий.
Группа азиатов проезжает мимо глазеющих жителей в замковый парк и подъезжает к семейной резиденции австрийских графов фон Куденхове-Калерги.
Голландский род Куденхове и греческий Калерги соединились в середине девятнадцатого века в Париже браком моих деда и бабки... Молодая пара получила три имения: прекрасный дунайский замок Ottensheim в Верхней Австрии, Замуто в лесах венгерских Карпат, а к нему – охотничьи угодья, где водились карпатские олени и дикие кабаны, и, наконец, Роншперг.

Судьбоносным событием в жизни моего отца стала встреча с Мицуко Аояма. Ему было тридцать три, ей восемнадцать. С точки зрения культурной принадлежности у них было настолько разное воспитание, как будто они упали на Землю каждый со своей планеты.
Мицуко родилась в Токио через шесть лет после великой революции, превратившей Японию из феодального государства в современную державу. На ее воспитании, тем не менее, этот политический переворот никак не сказался. Ее учили читать, каллиграфически писать несколько тысяч китайских иероглифов; она училась считать на деревянных японских счетных машинках. Родители внушили ей основные идеи буддизма и конфуцианской морали. Также она учила, что Япония была создана солнечной богиней, праматерью микадо. Она слушала бесконечные легенды о героях и святых, о душах и нимфах, изучала, как поклоняться своим предкам и святым дарохранительницам.
В детстве своими необычайно красивыми руками она училась древним способом сплетать цветы и играть на двух национальных инструментах: японской мандолине и большой японской гитаре.
На Востоке главной добродетелью считается учтивость. Мицуко училась выражать себя как словами, так и жестами: училась правильно одеваться, изящно вставать на колени, улыбаться, стоять, кланяться. Она изучала сложное искусство скрывать свои чувства и выказывать уважение вышестоящим и старшим по возрасту, училась быть всегда покорной, приветливой и терпеливой. Снова и снова ей внушали, что женщина рождена быть послушной, сначала отцу, потом мужу и, наконец, старшему сыну.
Мицуко была очень стройной и достаточно высокой для японки. Кожа у нее была светлая – не белая и не желтая, а, скорее, как слоновая кость, лицо овальное, с очень правильными чертами, выступающие скулы, полные губы, небольшой нос, волосы черные с синим отливом.
В это юное создание, полное таинственного очарования, Генрих влюбился со всем пылом своей ищущей души. А она любила его как герой любит свое приключение, втайне гордясь тем, что этот daimio с далекого Запада, посланец великого императора, выбрал ее в жены. Полная любопытства, она думала о насыщенной приключениями жизни, ожидающей ее, и почти с любовью - о таинственном иностранце, который должен стать ее судьбой.
Недавно появилась статья известного японского историка культуры Ки Кимуры, доцента Васедского университета, о встрече наших родителей. Он пишет: «Мицуко Аояма родилась в 1874 г. в Токио, который за семь лет до этого вернул себе свое имя – до этого город назывался Эдо. Кихачи Аояма, отец Мицуко, был богатым торговцем маслами и предметами искусства. Особенно он любил заниматься декоративными цветами, которые выращивал в своих обширных садах.
Предки Кихачи происходили из Саги на острове Кюсю, недалеко от Нагасаки, первого порта, открывшегося для международной торговли. Тот факт, что порт принадлежал герцогам из Саги, вероятно, способствовала тому, что в Мицуко пробудился интерес к загранице, как у Мадам Баттерфляй или Мадам Хризантемы.
Как и другие торговцы из Эды, Кихачи Аояма был убежденным консерватором. Он отказывался остричь свой пучок, а на праздники любил надевать традиционный костюм самураев.
В то время торговля Аоямы процветала, поскольку поверженные феодальные князья были вынуждены распродавать семейные ценности. Вследствие этого токийский рынок был буквально завален художественными шедеврами - это была настоящая золотая лихорадка для иностранных ценителей и любителей искусства. Одним из них был граф Генрих Куденхове-Калерги, посланник Австро-Венгрии. Он часто приезжал в магазин Аоямы, расположенный недалеко от посольства.
В один холодный зимний день, когда он, как обычно, направлялся в антикварный магазин Аоямы, конь поскользнулся на льду и сбросил Генриха. Случайной свидетельницей несчастья стала Мицуко. Она выбежала из дома, чтобы помочь ему. Позвали доктора.
На тридцатидвухлетнего дипломата, который вел в чужой стране холостяцкую жизнь, ее трогательная забота произвела глубокое впечатление.
Вскоре Генрих получил согласие Кихачи на то, чтобы его дочь работала в посольстве. Тогда не существовало школ для молодых девушек. Давать школьное образование девочкам, особенно в кругах торговцев, считалось излишним. Предпочтение отдавалось работе дочерей в качестве помощниц по хозяйству в семьях высшего общества для усвоения ими хороших манер и светского поведения.
Вскоре после этого Генрих попросил у отца Мицуко ее руки. Для Кихачи это было совершенно невозможно. Он оказал. Между тем молодые люди полюбили друг друга. Мицуко вышла замуж против воли отца. Кихачи яростно восклицал: «Как я оправдаюсь перед своими предками за то, что позволил иностранному дьяволу увезти дочь благородного рода Аояма?» Он навсегда поссорился с дочерью и запретил ей переступать порог своего дома».
Так пишет Ки Кимура. В действительности все кончилось хэппи-эндом, отец помирился с дочерью, которая питала к нему нежную любовь всю оставшуюся жизнь.
Для Генриха вопрос заключения брака оказался сложнее. Никогда до того европейский дипломат не женился на японке. Что скажут об этом коллеги? Что скажут австрийские власти, двор, общество, семья? Сможет ли он представить Мицуко как жену посла в Лондоне, Париже или Петербурге? Ведь мечтой Генриха было стать в один прекрасный день послом или даже министром иностранных дел своего императора, преемником самого Меттерниха!
На все эти вопросы для него существовал только один ответ. Он знал, что с этого момента он может отказаться от карьеры, но от Мицуко – никогда. Он энергично преодолел все преграды, стоящие на пути к цели. Император, микадо и церковь дали свое согласие. С большой помпой Мицуко была крещена в токийском костеле католическим архиепископом. Ее приняла японская императрица, подарила ей драгоценный веер и взяла с нее обещание, что в Европе Мицуко никогда не забудет Японию. Этой клятве она хранила верность до самой смерти.
Позднее отец взял большой отпуск, чтобы показать молодой жене Европу и представить ее своей семье. Они взяли с собой обоих детей вместе с няньками и верного отцовского камердинера-армянина по имени Бабик.
В Суэце родители расстались с детьми, поскольку хотели посетить Египет, Палестину и Италию. Во время этого путешествия моя мать была представлена также Папе Льву XIII и императору Францу-Иосифу.
Вот как получилось, что двое детей, мой старший брат Ганс и я, в сопровождении наших нянек и Бабика в один прекрасный день одни приехали в замок Роншперг.


share on Twitter
© paneuropa.ru
Интернет-сайт Панъевропейского союза России / Associasion Paneurope Russie web
© Paneuropa.ru
The use of these materials in any mass media or on any other website is permitted only with the consent of the copyright holders.
Использование и перепечатка материалов сайта в любых СМИ и их размещение на любых других сайтах в Интернете разрешено только с согласия правообладателя.